Григорий Гнесин

Воспоминания бродячего певца

Очерки Италии

 

С ГИТАРОЙ ДО РИМА

 

Выехав вечерним поездом из Болоньи и присматриваясь к соседской публике, я убедился, что блондинка, разглагольствующая на каком-то смешанном языке о Толстом и Шопенгауэре, была русской. Я сидел в углу и невольно улыбался, когда мою соотечественницу окружили пылкие и юркие итальянцы, сбивая её с толку юмористическими замечаниями и разбивая все её философские выводы неожиданными вставками, вроде любезности:

— Синьорина, вы так прелестны, что я готов уверовать во все принципы Толстого, чтобы угодить вам!

— О, синьорина весьма начитанна, — улыбнувшись, сказал молодой, но уже залоснившийся от жиру патер. — Когда бы наши девушки знали Толстого и Шопенгауэра, они бы ничего не прибавили к своей красоте, а нам отравили бы жизнь!

Беседа в этом духе продолжалась так долго, что я спокойно уснул под шелестящий говор и убаюкивающее раскачивание поезда.

Проснувшись, я услышал те же голоса, но только теперь с Толстого перескочили на Боккаччио, и щекотливые декамероновские темы вызывали почти недвусмысленные замечания присутствующих, чего, по незнанию языка, не понимала милая блондинка.

Тогда, немножко боясь возможных последствий её легкомыслия, я тихо сказал по-русски:

— Мадемуазель, будьте осторожнее. Вагонные беседы и знакомства не всегда кончаются благополучно. По замечаниям, которые я слышу кругом, — вас оценили далеко не лестно!

К моему удивлению, из угла, где сидела молчаливая дама в серой вуали, раздалось неожиданное подкрепление.

— Я тоже уже давно хочу сказать барышне, что из любви к России не следует делать русскую женщину каким-то посмешищем!

Тон был не из приятных, а молчание, воцарившееся кругом по поводу прозвучавшей непонятной речи, явно направленной против разговорчивой девицы и её собеседников, — это молчание тоже было не из приятных.

— Что говорят они? — спросил наконец жгучий сицильянец, недружелюбно посматривая в нашу сторону. Но смущённая девушка только пробормотала что-то неясное, вроде того, что мы не совсем согласны с тем, что она говорит. Беседа длилась ещё минут десяти без её участия, а потом все умолкли и разошлись по углам.

Девушка разговорилась со мной и просила не покидать её сейчас во Флоренции, так как она не знает точно, где живут её знакомые, а звать ночью фиакр она боится. К нашей беседе присоединилась и дама в серой вуали, вставлявшая редкие, но удивительно топорные замечания. Разговорившись втроём, мы решили, ввиду общности направления и позднего приезда, устроиться где-нибудь вместе.

Около полуночи мы были во Флоренции. К моему удовольствию, вся наша случайная группа путешествовала по-заграничному — почти без вещей. У меня были горный мешок и гитара, у барышни жёлтая коробка, у дамы саквояж. Мы представились друг другу и вышли из вокзала на улицу. Было темно и сыро; не было видно ни фиакра, ни носильщика. Мы уже хотели вернуться в здание вокзала, когда из-за тусклого фонаря вышел какой-то человек в соломенной шляпе и спросил — не угодно ли нам комнаты на ночь. Я ответил, что именно это нам и нужно. Он взял из рук г-жи Г. её саквояж, я взял коробку m-elle Люси, и мы побрели по пустынным улицам, вслед за нашим проводником.

Я не знал хорошо ни плана города, ни его обычаев, но с самого начала мне не понравились ни дорога, ведущая возле самых железнодорожных рельсов по каким-то тёмным закоулкам, ни ухватки нашего гида, беспокойно озирающегося на каждом перекрестке.

— Чтобы нам не попасться в скверную историю, сказал я дамам, — разрешите мне дать вам несколько советов!

— А что такое? Разве нам что-нибудь грозит? — тревожно спросила г-жа Г.

— Нет, мне только не нравится это блуждание чёрт знает где!

В это время мы остановились у большого жёлтого дома, проводник, вместо того, чтобы позвонить, издал какой-то сигнальный свист, подняв голову кверху. Через минуту я заметил, что одна из жалюзей в пятом этаже приоткрылась, — и всё. Потом гид открыл дверь, зажёг восковую свечу, и мы стали подниматься по длинной и грязной лестнице. Внутренне я уже сожалел, что допустил такую ошибку в отношении себя и дам, пойдя за первым встречным — но, стараясь сохранить хладнокровие, я сказал дамам:

— Мы потребуем, чтобы наши комнаты были рядом. Боюсь, что мы в скверном месте, и нам надо быть настороже.

— Боже мой, вы меня пугаете! Я сейчас же пойду назад, — чуть не крикнула серая дама.

— Но куда же вы пойдёте? — заметно вздрогнув, спросила девушка, — уже лучше нам быть всем вместе! Может быть, ничего страшного и нет.

Когда мы взошли на последний этаж, дверь уже была отперта, и едва она захлопнулась за нами, как ощущение западни охватило меня.

В первых же двух комнатах на полу лежали спящие полуодетые фигуры.

— Что это значит? — спросил я с угрозой проводника. — Куда вы привели нас?

— Не извольте беспокоиться? — смиренно отвечал гид. — Здесь ночуют более бедные, которые не могут заплатить больше, чем несколько сольдо!

Введя нас в маленький коридор, он открыл перед нами дверь двух соседних комнат. Одна была совсем маленькая, которую я оставил за собой и где помещались только кровать да небольшой столик; другая была в два окна с гигантской кроватью у стены, примыкающей к моей комнате, чёрным шкапом, как бы припаянным к другой стене, и разной мелкой бесполезной мебелью. Проводник вышел, пожелав нам спокойной ночи, и мы остались втроём. Сейчас же разыгралась курьёзная сцена.

— Как же мы разместимся? — воскликнула серая дама, которая оказалась стриженной русачкой. — Как же мы разместимся? Здесь нет ни другой кровати, ни дивана. Что же мы, вдвоём ляжем, что ли? Я не стану даже раздеваться в присутствии постороннего человека, а уж тем более спать вместе.

—Простите меня, — сконфуженно ответила девушка, — но мне кажется, что в данный момент эти рассуждения и привычки неуместны! Я сама не любительница общих комнат, но...

—Вы не любительница, а я принципиально считаю недопустимым!

Споры эти доносились ко мне из их комнаты, в то время как я исследовал свою. По старой привычке я заглянул под кровать, и первое же открытие повергло меня в изумление. Стена имела продолговатую щель во всю длину кровати — пальца в два толщиной. Когда я, просунув палец, попробовал потянуть к себе, — то стена, оказавшаяся в этой части простой деревянной перегородкой на шарнирах, — послушно и легко приподнялась, и я увидел ноги моих спутниц. голоса которых, нервные и злые, раздавались совсем близко, вылез обратно, громко прошёлся по коридору и постучался к ним. Меня впустили; я положил свой мешок и гитару возле саквояжа г-жи Г. и объявил им о своём открытии, которое показывало, что находимся в трущобе, где можно ждать форменного нападения.

Обе дамы заволновались, но зато это сразу прекратило споры об общей комнате, и я взял на себя роль сыщика. Плотно прикрыв двери, я понял, что в этой комнате есть только одна подозрительная вещь, именно — шкап. Я подошёл к нему и хотел открыть его, но он был заперт и ключа не было. Я попробовал сдвинуть его, но не смог; очевидно, он был прикреплён к стене или полу; я постучал в него, — по отзвуку было слышно, что он пустой.

Тогда я условился, что спать мы ни в коем случае не будем, но обязательно делаем вид, что спим, т.е. будем легко похрапывать. Затем я отдал щепетильной даме свой нож «на всякий случай» и предложил им держать около себя те полотенца, которые нам полагались. Сам я должен был лечь под кровать.

Условившись обо всём и с грустью взглянув на улицу, я увидел, что место это пустынно, этаж высокий и вообще дела наши плохи. Дав распоряжения моим дамам, я преувеличенно громко простился с ними и пошёл в свою комнату. Одновременно щёлкнули замки в обоих комнатах, и понемногу наступила тишина. Некоторое время доносились до меня обрывки разговоров, потом всё утихло — тогда я пополз под кровать и перебрался по ту сторону стены, передав шёпотом, что нахожусь на месте, — я вынул револьвер и приготовился к тому, что, по-моему, было неминуемым, т.е. к покушению если не на жизнь нашу, то, во всяком случае, на наш багаж.

Я нарочно поставил саквояж и коробку в центре комнаты, так что свет луны падал на них, прошло около часа, когда сверху раздался негодующий шепот г-жи Г.

— Какой вздор! Вы только напугали нас, испортив и без того безотрадную ночь!

— Молчите! — прошипел я, — и продолжайте храпеть! Вы сейчас увидите, прав я или нет!

Моя уверенность была не безосновательна. Чутко прислушиваясь, я уже несколько раз замечал какой-то шорох в шкафу. Теперь не прошло и десяти минут, как дверь шкафа слегка приоткрылась, и в ней показалась сначала голова, а потом и все туловище человека, полуодетого, с ножом в руке. Прислушиваясь к движению в комнате, он пристально глядел на кровать... Даже до меня доносилось оттуда тяжёлое дыхание достаточно испуганной девушки, которая, конечно, уже увидела бандита и трепетала за свою жизнь.

Наконец, разбойник успокоился; вылезши из шкафа, он проскользнул к саквояжу и, быстро работая каким-то инструментом, бесшумно вскрывал замок. В тот момент, когда он наклонился, чтобы раскрыть его, я выполз и прежде, чем он успел оглянуться, я изо всей силы ударил его кулаком по виску.

— Ко мне! Сюда! — чуть ли не крикнул я, когда бандит свалился.

В мгновение m-elle Люси была уже около меня и закручивала ему за спину руки полотенцем; то же самое более медлительная г-жа Г. проделывала с его ногами. Рот ему заткнули платком.

Первым движением моим после этого было — к шкафу; открыв его, я увидел, что ведет он в какой-то тёмный коридор, а в дверце его торчал маленький ключик и совсем не на том месте, где виден обыкновенный замок. На всякий случай я его вынул, а потом прихлопнул дверцу, так что она автоматически закрылась. Следующим движением я бросился к окну. Раскрыв его, я несколько минут тревожно следил за покоем улицы; наконец, услышал тяжёлый топот. Уже светало, и это проезжал в стороне последний ночной патруль. Тогда я высунулся в окно, и стал оглашать улицу криками:

— На помощь! На помощь!

А между тем, бандит очнулся и делал попытки выплюнуть платок и сбросить с себя навалившихся женщин; тогда я соскочил с окна, приставил к его виску револьвер и сказал шёпотом: — Если двинешься — убью!

Сменив девушку, я остался около него, а m-elle Люси, высунувшись в окно, продолжала взывать о помощи. Уже сбегались люди, и в то время, как карабинеры стучались в дверь на улицу, — проснулись остальные жители трущобы и стали напирать на нашу дверь.

— Скорее! Скорее! — крикнула в последний раз девушка, и в то время, как г-жа Г. насела на связанного бандита, мы бросились к дверям, за которыми раздавались проклятия, брань и угрозы. Тогда я громко крикнул:

— Синьоры, первый, кто сюда сунется — будет убит!

И для того, чтобы отвадить их от желания проникнуть в нам, я пролез под кроватью в свою комнату, где дверь уже трещала под напором, и выстрелил. Пуля пробила тонкое дерево и, очевидно, кого-то задела, так как раздался крик и оттуда отскочили. В то же время к нам донеслись грохот выбиваемых дверей, лязг оружия и шум борьбы. Я вернулся к дамам; мы поняли, что карабинеры уже здесь, и я только ждал приглашения, чтоб повернуть ключ. Через минуту раздался властный голос:

— Отоприте! Полиция!

Я отпер, шесть человек карабинеров вошли в комнату и бросились на помощь к дамам. Лицо г-жи Г. было почти диким; казалось, она приросла к охраняемому ею бандиту. Её с трудом оттянули от него и успокоили. Не лучше было и со мной, и с m-elle Люси. Помню, что прежде, чем рассказал всю историю, я несколько минут был словно в столбняке. Потом все успокоились; я показал карабинерам всё занятное устройство этой квартиры, передал им ключик от шкапа и, расписавшись под составленным протоколом, в пять часов утра удалился со спутницами и багажом к вокзалу, где мы решили отдохнуть...

 

© Мемориальный музей-квартира Ел. Ф. Гнесиной, 2016-2019